Аллер Михаил Абрамович

 

 

Воспоминания и размышления.
(фрагмент из дневника М.А. Аллера)



    7 апреля 1942 года 170с.п. в составе 58с.д. железнодорожными эшелонами прибыл на станцию Дабужа, Мосальского р-на, Смоленской (ныне Калужской) области. Затем пешими колоннами отправились в район боевых действий.
    Во время передвижения мы видели вместо деревень, торчащие из под снега печные трубы. На подходе к боевым позициям в лесу противник открыл, по еще не развернувшимся колоннам полка, мощный артиллерийский минометный огонь. Это было ужасное первое боевое крещение. По всему лесу раздавались стоны и крики о помощи. Еще не заняв боевых позиций, 170 стрелковый полк в первый день понес колоссальные потери убитыми и раненными. В условиях весенней распутицы, болотистой местности и бездорожья обозы и кухни отстали. Наступил голод, который мы испытывали все время. Мы стали поедать дохлых и убитых лошадей. Было ужасно противно есть эту конину без соли. Пили болотную воду и воду из луж растаявшего снега, где нередко лежали трупы. У нас были пробирки с таблетками хлора, но пить воду с хлором было еще противней. После кратковременной обороны в лесу мы заняли деревню Фомино-1, откуда стали вести атаки на противника, с целью овладеть сильно укрепленным пунктом Фомино-2 и высотой 269,8, и в дальнейшем перерезать Варшавское шоссе у деревни Зайцева гора. В упорных боях с большими потерями нам удалось занять южный склон высоты 269,8. Немцы занимали выгодные позиции на большей части этой высоты. С гребня высоты вся наша оборона просматривалась на всю глубину болотистого луга. А за обратным склоном у противника были сильно укрепленные позиции. Особенно выгодными позициями у немцев были Зайцева гора и высота 269,8. В полном распоряжении у них было Варшавское шоссе. Лесистый участок позволял беспрепятственно скрытно маневрировать, быстро перебрасывать живую силу и технику по шоссе. Мы же занимали подножье южного склона высоты 269,8. Позади простиралось болото Шатинский мох мы были у немцев всегда на виду. Каждый день с утра до наступления темноты наши позиции непрерывно подвергались артиллерийским и минометным обстрелам, которые точно корректировались висящим над нами самолетом корректировщиком «РАМА». Почти каждый день происходили массированные авиационные налеты. После сильной бомбежки из самолетов на бреющем полете открывался пулеметный обстрел наших окопов. На кладбище Фомино-2 расположились немецкие снайпера, которые не давали высунуть голову из окопов. Нам приходилось иногда справлять большую нужду на саперную лопатку и выбрасывать ее за бруствер окопа. Ночью мы не спали, занимались укреплением обороны. В это же время была возможность вынести тяжело раненных и принести к нам на передовую жидкую водичку горохового концентрата и 1- 2 сухаря на человека. Численный состав батальона на передовой из нескольких сотен за 2--3 недели сократился до нескольких десятков человек. Радиосвязь на передовой отсутствовала из-за того, что немцы ее четко пеленгировали, тем самым обнаруживалось расположение наших командных и наблюдательных пунктов. Проводная телефонная связь, несмотря на постоянные обрывы из-за артиллерийских и минометных обстрелов, работала нормально. Мне пришлось установить телефонную связь с уцелевшим заброшенным домом на нейтралке, из которого три наших солдата корректировали артиллерийский огонь. Немцы их обнаружили, и они геройски погибли. Воевать пришлось при постоянном голоде. У многих появился кровавый понос. Я на ногах перенес гепатит, солдаты обратили внимание, на то, что я пожелтел. У меня распухли ноги от голода.
    И вот настал день ПЕРВОМАЯ 1942 года. День выдался безоблачным. Ночью на передовую доставили для каждого продуктовый набор: водка, краковская колбаса (целый кружок), сухари и консервы. Только подумал, что сейчас выпью, хорошо поем и лягу спать после бессонной ночи. Вдруг небо потемнело от вражеских самолетов, и все мои предвкушения рухнули. Дали бы хоть утолить животный голод, а там что будет, то будет. Увидел, как из самолетов вывалились огромные тюки, которые я принял за фугасные бомбы. Они могли разворотить все наши позиции. В тюках оказались листовки. Все вокруг побелело от их несметного количества. В отличие от немецких листовок, наши листовки были на дешевой желтовато-серой газетной бумаге с надписью «прочти и передай товарищу». Гебельсовская пропаганда меня поразила. Листовки были большого формата на толстой мелованной бумаге. Несмотря на запрет читать вражеские листовки, не читать их было невозможно. Они заполнили все наши окопы. На листовках в ярких красках был нарисован дед Мороз в генеральской форме. Борода была изображена в виде мелких тающих сосулек, с которых капала вода, и был текст: «РУССКИЙ ГЕНЕРАЛ-МОРОЗ тает. Мы готовим летнее наступление для взятия Москвы. Русские солдаты сдавайтесь. Мы воюем не против русского народа, а против коммунистов и жидов, против правительства Сталина – Кагановича. Мы хотим освободить вас от колхозного крепостного права». Невзирая на такую красочную агитку, я не заметил, чтобы эти листовки на кого-то подействовали. Несмотря на ту обстановку, в которой находились, мы были уверены, что все равно, победа будет за нами. А может быть не у всех была такая уверенность? Я слышал, что только в очень редких случаях бывали от отчаяния самострелы. На самом деле было известно, что немецкие фашисты, после полного уничтожения ненавистных им евреев и коммунистов, хотели превратить славянские народы в рабочий скот. Они на оккупированных территориях для этого сохраняли колхозы. Их основной девиз был «Deutschland uber alles» («Германия превыше всего»). Как известно, в 1942 году летнего наступления на Москву не было. А мы к этому готовились, и большие силы были сосредоточены на Западном фронте, Московская битва перешла в Ржевско-вяземскую битву, где шли кровопролитные бои с колоссальными людскими потерями. На самом деле немцы готовили наступление на Юге, с походами на Сталинград и на Кавказ.
    Пятого мая, когда начало темнеть к нам на весь батальон принесли мешок сухарей и две канистры желтой водички горохового концентрата. В большой воронке от фугасной бомбы рядом с передним краем обороны я и несколько солдат собрались делить еду, при этом громко разговаривали. Может быть, мы были услышаны немцами. Вдруг со стороны немецких позиций раздался необычный рев. Вслед за этим загорелась земля, на некоторых солдатах загорелась одежда. Сразу немцы в полный рост пошли на нас в атаку, и повели бесприцельный автоматный огонь. Отстреливаясь на бегу, я дал команду отходить лощиной ближе к лесу. Отступили до траншей второго эшелона. Нас оказалось в траншее только четверо: исполняющий обязанности командира батальона лейтенант Минаков, его ординарец, комиссар батальона и я. На опушке леса в конце траншей на наблюдательном пункте находился со своим ординарцем командир 170 стрелкового полка майор Мартынов. Лейтенант Минаков на доклад о произошедшем к командиру полка пойти не захотел, а послал меня, заявив при этом: «ты только командир взвода связи и тебе ничего не будет». Я доложил майору Мартынову, что противник уничтожил нашу оборону огнеметом. Майор Мартынов обругал меня отборным матом и сказал, что это был не огнемет, а новое немецкое оружие шестиствольный миномет «Ванюша» и приказал взять высоту.
(О применении немцами реактивного миномета против наступавших советских дивизий 50-й армии, в своих воспоминаниях, свидетельствует врач медико-санитарного батальона №171 146 стрелковой дивизии Ирина Сергеевна Михайлова - прим. автора)

.

 

    Я ответил, что нас осталось только четверо. Снова последовал мат и приказ взять высоту. Тут же майор Мартынов передумал и принял решение отправить на исходную позицию свою роту автоматчиков. Командир полка доложил обстановку вышестоящему командованию. Мы вышли на исходную позицию и вдруг услышали далеко со стороны леса необычный гул и увидели, как огненный смерч обрушился на высоту. Это, я впервые увидел, был залп «Катюши». Мы пошли в атаку и заняли прежние рубежи уже другим батальоном. Исполняющий обязанности комбата лейтенант Минаков (в последствии майор Минаков командир 170 с.п.). убыл с передовой для формирования нового батальона из маршевых рот. Я остался в прежней должности на передовой, на южном склоне высоты 269,8 с другим взводом связи другого батальона. Поступил приказ перейти к жесткой обороне. Командный пункт батальона находился у подножья высоты в полностью разбитой деревне Фомино-1.
    В ночь с 17 на 18 мая я вышел вместе с начальником штаба батальона на передовую, с целью проверки состояния обороны и телефонной связи. Я вырыл на всякий случай, окоп для отдыха, который перекрыл немецкими винтовками и шинелями, засыпав сверху землей. Перед рассветом начальник штаба покинул передовую. Я до рассвета задержался. В вырытом мною окопе расположился на отдых дежурный телефонист, я к нему прилег поспать. В 12 часов 18 мая немцы открыли минометный огонь. Первая мина попала в перекрытие моего окопа. Мы оказались заживо погребенными. Когда я очнулся от резкой боли, то почувствовал, что оторвана левая нога. Минометный обстрел продолжался, и я очень хотел, чтобы еще одна мина добила меня. Было ясно, что при оторванной ноге в такой обстановке мне не выжить, кроме того немцы сразу могут пойти в атаку. Станковый пулеметный расчет был рядом с моим окопом. Пулеметчики услышали наш крик и нас откопали. Рядом лежащий со мной связист вскочил и с криком бросился бежать. Немцы открыли по нему автоматный огонь. Будучи контуженным, он успел добежать до основных траншей. После того как нас откопали, я увидел, что моя нога цела. Оказался закрытый перелом левого бедра и нога стала значительно короче. Кроме того, я получил контузию и многие мелкие осколочные ранения. Командир стрелковой роты по телефону сообщил в штаб полка о моем состоянии. Я с тревогой ждал наступления темноты. В это время года день длинный, ночь короткая. Санитары могли вынести меня только в темное время суток. Наступил тревожный рассвет, а санитары не пришли…

 (продолжение следует)
 

 

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13]